Прогар
На правом полубаке крейсера выстроился заступающий суточный наряд. Дежурный по низам мичман Дрогалин, стоя перед строем, выкрикивает фамилии из приказа командира и, получив в ответ  краткое «Я», ставит карандашом точку  напротив проверенной фамилии. На фамилии дежурного по электромеханической боевой части проверка застопорилась…
Мичмана Пасько не оказалось в строю. Дрогалин почесал кончиком карандаша коротко остриженный затылок и вялым, с оттенком досады, голосом приказал дежурному по дивизиону движения: - Ну-ка, Федоров, пошли кого-нибудь за Пасько, что там у него стряслось?
За мичманом был отправлен матрос Гылка.
 Быстрый и расторопный Гылка  тут же нырнул в люк, ведущий на нижнюю палубу. По коридорам скорым шагом он  дошел до кормовых мичманских кают. Подойдя к  каюте Пасько, матрос приложил ухо к двери и прислушался.
За дверью было тихо.
 Гылка негромко, но настойчиво постучал в дверь и снова прислушался. И опять ничего не услышал. Тогда он нажал на дверную ручку и медленно приоткрыл дверь…
В каюте было темно. Полоска света из коридора упала на постель.
 Пасько лежал в постели  на спине в отглаженных брюках и в кителе, с повязкой «рцы» на левом рукаве. Он безмятежно спал
слегка похрапывая. 
С самодельной полки, прикрученной над его головой,  из вычурных деревянных рамок, Гылке  заулыбались жена  и дети мичмана. В середине этой полки на массивной текстолитовой подставке раскинул игольчатые ветви белоснежный  коралл. Это сочетание, семейных фотографий в затейливых рамках и игольчатых белоснежных ветвей коралла, создавало атмосферу чистоты и домашнего уюта.
-Товарищ мичман, …на построение вызывают! - тихо позвал Гылка.
Но Пасько никак не отреагировал на робкий призыв матроса. Гылка, преодолевая свою застенчивость, шире приоткрыл каютную дверь, и хотел было переступить через комингс,  чтобы растолкать разоспавшегося мичмана, но в изумлении замер с приподнятой ногой.
Полоса света упала на каютный стол. На столе, рядом с фуражкой и стаканом недопитого чая, сидела огромная серая крыса и грызла оставленный мичманом бутерброд с сыром. За год службы на крейсере  Гылка повидал не мало крыс.
И на камбузе, и в кубрике ночью пробегали представители этого неистребимого племени. Но экземпляр таких размеров,  он увидел впервые.
-Вот сучара прикормленная,  даже не пугается, - подумал он,- Такие вот экзы и подгрызают по ночам пятки нашему брату. Утром с койки - в крик от боли! 
Гылка так разволновался, что забыл, зачем был послан. В нем вдруг проснулся  первобытный азарт охотника.  Правая рука   непроизвольно  потянулась вниз, а  правую ногу Гылка медленно, чтобы не спугнуть крысу,  согнул в колене. Схватив пальцами рабочий ботинок за каблук, он  медленно стянул его с ноги. Ощутив восемьсот граммовый  прогар  в своей руке, матрос почувствовал себя более уверенно. Он плавно сделал шаг влево для размаха, и, также плавно поднял руку для броска. Сделав глубокий вдох, со всей силы швырнул ботинок в крысу…
Но прогар, это не граната РГД-5. Пальцы руки не смогли  придать ему правильную траекторию полета, и он, совершив двойной кульбит, прошёл несколько ниже и левее, как раз задев своим начищенным носком полку над койкой, а от нее подкованным каблуком по касательной и лицо спящего мичмана. От неожиданного осознания своей дерзкой выходки, матрос «ОЙкнул», присел, схватился за дверную ручку и захлопнул дверь. Из-за двери раздался испуганный человеческий  вопль и звук упавшего и разбившегося предмета. Затем, послышались тихие всхлипы и подвывания, перешедшие в сдавленные короткие ругательства…
Каютная дверь открылась.  В проеме  двери выгнулась, закинув голову назад, отглаженная фигура Пасько. Левой рукой он прикрывал правый глаз и нос,  а в правой держал, как поминальную свечку, ветвь коралла.
Из-под  ладони, по щеке мичмана сочилась кровь. Матрос Гылка, оправившись от испуга, выпрямился, и осевшим испуганным
голосом произнес:- Товарищ мичман, вас на развод вызывают!
Пасько разогнулся и, повернувшись всем корпусом к матросу, ненавидяще, уставился слезящимся левым глазом в лоб матросу:
-Вали отсюда, недоносок! Не видишь, поранился! …Скажи, что я в санчасти, и, повернувшись, нерешительным шагом двинулся в сторону медблока.
Гылка, ожидая от Пасько, как минимум, пинка под зад, минуту стоял не шевелясь, размышляя, о столь странном поведении мичмана. Потом толкнул дверь каюты и  посмотрел на результаты своей «крысиной охоты». Вся палуба, как снегом, была усеяна мелкими коралловыми осколками, а массивная текстолитовая подставка с  остовом коралла лежала на коврике у койки. Стараясь не наступить на рассыпанные осколки, Гылка пробрался к  койке и стал высматривать свой ботинок. За подушкой у переборки он увидел завалившуюся с полки фигурную рамку с фотографией  улыбающейся супруги Пасько. Приподняв фотографию, он обнаружил под ней свой прогар.
-Собой прикрыла!- сообразил Гылка, с теплотой вглядываясь в миловидное женское лицо, - Значит - поделом! За недоноска!…Похоже,  спросонья, не допер «циклоп», что коралл без прогара не упал бы! Ну и ладушки!
Гылка аккуратно поставил фотографию  на полку и натянул прогар на ногу…
На  разводе  дежурному по низам  Гылка доложил, что Пасько в санчасти, видимо, поранился упавшим кораллом, подойдет попозже.
И действительно к концу развода появился Пасько с большой гематомой под правым глазом и полоской лейкопластыря на переносице.
Дрогалин подошел к нему и укоризненно процедил сквозь зубы:- Просил же - продай коралл, …а ты что?  Для уюта, …для уюта! Вот теперь ходи с мордой науюченной.